Гюгю пришла

Собственно говоря, что было в них прекрасного: юбка на Новый год из ситца, выстояла очередь, достала ситец, а на нем ноты, скрипичные ключи, вообще джаз! Юбка сшита тюльпанчиком. На ногах полуботинки, эх, грубая работа московской обувной фабрики “Большевик”. Шпильки не наденешь, мороз. Капроновые чулки. На голове Бабетта. То есть берем расческу и начесываем прядь за прядью в обратном направлении, сейчас не понять. Получается гора, шар волос. И в таком виде (плюс черный свитер и широченный кожаный пояс) в декабре (а поверх всего купленная в комиссионке, в “комке”, куртка, черная венгерская с капюшоном, куда мы пришили искусственный мех от нашего детского пальто) - в таком виде мы идем в любимую газету “Неделя”. Дело в том, что под начесом и над юбкой тюльпанчиком умещаются, скребутся мечты - например, напечататься в “Неделе”. Мы на пятом курсе факультета журналистики, который называется “фак”. Ходим на фак очень редко. Бегаем в “Неделю”.

Что такое газета “Неделя”. Это будущее счастье. Нам туда удалось принести рассказ под названием “Мы ехали встречать Новый год”. Собственно говоря, под начесом, в голове, нет, ниже, под свитером, в районе солнечного сплетения, есть страстное желание писать как Стефания Гродзеньска, польская юмористка. Легкая пена, кружева слов. Придуман даже псевдоним, Виктория Гюгю. И я так и подписалась. И так меня там теперь и называют, в газете “Неделя”, Гюгю. “А, Гюгю пришла!”. Но псевдоним не приняли. Гюгю, придумай другой, что это. Не выпендривайся, увещевает меня на бегу Коган. Я даже не знаю, как его зовут, вообще никак к нему не обращаюсь. Трусость. Он верховный жрец, не назовешь же его Алик.

Я прихожу туда как на священный праздник, люди, смех, все заняты, большая общая комната, работа, этот старик Коган лет тридцати с лишним, озабоченный Эдик Церковер (в дальнейшем Цирк, он еще и артист Студенческого театра), Толя Макаров - он из моей школы, младше меня на год, на наших капустниках показывал пантомиму, да у нас в школе на капустниках все ее показывали - и Марик Розовский, и Илюша Рутберг, и Андрюша Менакер (прозвище, конечно, у него имелось “менахер”, позже он стал актер Андрей Миронов).

В “Неделе” мое место у стола Гали Никулиной, секретаря редакции, она меня опекает, я около нее сижу. Мой островок. Надо же найти где сидеть! Водоворот вокруг ее стола. Набегает художник (Чижиков?), у него кипа больших листов ватмана, на каждом надо нарисовать шарж к Новому году, на всех сотрудников. Подхожу к его столу, хоп! Он уже меня рисует. Я же не имею на это права! Хотя Коган поставил мой рассказик в первый номер 1961 года.

Рассказ на последней полосе вышел. Я утречком 2 января помчалась к газетному киоску и приняла в руки новорожденного. Но произошла ужасная история - я не узнала свое дитя! Я же его назвала “Мы ехали встречать Новый год”. Дальше шел текст про то, как “мы” застряли в лифте. Короче, кто-то убрал это длинное заглавие и заменил его на “Чудесный лифт”. И стало непонятно, что дело происходит в новогоднюю ночь. Вообще в рассказе не было никакой логики: Почему надо обязательно открывать шампанское в лифте? И именно в двенадцать часов? Что это за обряд такой? Я пошла в “Неделю” плакаться. Коган жил уже следующими номерами, ему было не до меня. Новый рассказ не приняли…

Затем нас всех, юмористов, собрал Виктор Веселовский, это уже было выше этажами, серьезная газета “Известия”. Пришли Хайт и Курляндский, Горин и Арканов, Славкин и Розовский, вся будущая история - и не только печатного слова, не только 16-й полосы “Литгазеты”, “Юности”, но и КВН, а затем и театра, мультипликации и кино. Все эти веселые инженеры, врачи, строители подались в юмористику. Со мной Веселовский был суров: я ему написала фельетон “Как мы варили кукурузу”. Я действительно кипятила этот зубодробительный початок четыре часа, а потом вынуждена была его выбросить. Веселовский, сотрудник “Известий”, линию партии на кукурузу как главный продукт питания не мог не поддерживать. Фельетон не приняли.

Так вот я и не стала Гродзеньской и Гюгю. Пена, кружево, легкий смех - все эти мечты застряли там, в детстве. А сборник моих фельетонов был напечатан только в 2009 году, сорок восемь лет спустя, в книге “Путешествия в разные стороны”. Никакому Дюма такой срок давности и не снился. В России писателю надо набраться терпения…

На обложке я велела начертать любимое московское имечко: “Южноебутово”. Так, как шутят наши называтели улиц (Новая Бодрая, к примеру, если Старой Бодрой, понятно, быть не может, или Третья улица 8-го Марта, или эти два ебутовых района), нашей юмористике и не снилось.

Людмила Стефановна сегодня известный прозаик и драматург. А в “Неделю” пришла еще будучи студенткой, в тот самый “дебютный” 1960 год. Вот что о ней вспоминает бывший заместитель ответственного секретаря газеты Александр Менделеев: “Вспоминаю студентку факультета журналистики МГУ Людмилу Петрушевскую. Помню, ее рубрика “Кто возьмется?” отличалась остроумием, хлестким языком. Писала она о всяких интересных предметах интерьера - о сумках на колесиках, о столиках на колесиках - ничего этого у нас в то время не было! Потом принесла в “Неделю” и первый свой рассказ - “Чудесный лифт”. Сейчас имя Людмилы Петрушевской говорит само за себя”. Действительно, сегодня в активе Людмилы Стефановны весьма внушительное количество написанных и опубликованных произведений. Первый ее сборник рассказов “Бессмертная любовь” был опубликован в 1988 году. С тех пор ее произведения стали пользоваться большой популярностью. Почетный ветеран “Недели” - автор множества стихов, рассказов, сказок. А по ее пьесам, таким, как “Любовь”, “Квартира Коломбины”, “Московский хор”, ставились спектакли в лучших театрах страны. Людмила Стефановна Петрушевская - лауреат Пушкинской премии фонда Тёпфера (1991), премий журналов “Новый мир” (1995), “Октябрь” (1993, 1996, 2000), “Знамя” (1996), “Звезда” (1999), премии “Триумф” (2002), Государственной премии России (2002) и других.

- Чудесная погода, верно? - сказал он. (Лил дождь.) Теперь я начала понимать, почему он надел новую шляпу. Вероятно, у Машкиных опять будет эта болтливая зебра.

Я не уронила сумочку, туфли и бутылку шампанского. Мы вошли в лифт, и я мужественно нажала кнопку шестого этажа. Кабина взвилась и, крякнув, остановилась между восьмым и девятым. Он попытался взломать замок авторучкой - и неудачно. Чернила были синие, и с его новой седой шляпой никак не вязались.

Это был самый счастливый Новый год в моей жизни! Мы открыли шампанское. Раздался выстрел. Пробка ударила в потолок. Лифт скрипнул, дернулся и пополз вниз, к Машкиным…

- Подумать только! Целый год прошел! Халтурщики… До сих пор не могу получить шляпу из химчистки…