Интервью

Мы договорились, что я не буду задавать ей идиотских вопросов на тему: “Почему ты десять лет назад уехала в Израиль?” и “Трудно ли там быть русскоязычным писателем?” Мы также твердо условились, что я ни слова не спрошу про творческие планы, потому что ну, сколько можно об этом? Честно говоря, я вообще еле уговорила ее дать мне интервью она их ненавидит и предпочитает присылать журналистам письменные ответы на их вопросы (”хватит, я уже намучилась в своей жизни со всякими корреспондентами, которые лепят Бог знает что, а я потом бегаю по судам и отдуваюсь за то, чего не говорила”). В конце-концов я пообещала, что мы будем говорить только о том, что ей интересно, а это означало, что будет разговор о творчестве, его влиянии на жизнь и наоборот о влиянии жизни на творчество, Поскольку именно это интереснее всего Дине Рубиной, автору более 20 книг прозы на русском языке и с десяток на иностранных, лауреату нескольких литературных премий, популярной в Израиле писательнице, которая вот уже год работает в Москве.

Так почему ты все-таки не любишь давать устные интервью? Тебя ведь не спрашивают о том, что такое квантовая механика или что-нибудь в этом роде? Тебе ведь задают самые банальные вопросы?

Сейчас я тебе объясню: моя профессия слово. Соответственно и отношение к этой субстанции совсем иное, чем у людей других профессий. Писатель живет словом, составляет из него мир, как из материальных частиц. У меня вообще сложные отношения с этой субстанцией. Особенно, когда передо мной на столик ставят эту дьявольскую записывающую штуку и все, произнесенное тобой, все оговорки, досадные длинноты, неизбежное косноязычие устной речи записывается навеки и окончательно, словно этот мычащий, запинающийся, мучительно подбирающий случайно подвернувшиеся слова, человек и есть я.

Безусловно. Всегда. Потому что утром я не уверена, что вечером не буду чувствовать и думать иначе. Я человек вариантный. Писатель всегда человек вариантный.

Потому что это неотъемлемое качество профессии. Потому что любой уважающий себя писатель никогда новую мысль не пишет набело.

Совершенно точно. Боюсь всего затвердевшего. Это гигантская ответственность перед окончательно произнесенным словом. Возможно, тут опасение генетического посыла, ведь мы уже сколько десятков веков тащим на горбу свои каменные скрижали.

Эта ее любовь к слову… В 9 классе на школьном вечере она два часа со сцены наизусть читала рассказы Чехова. Не на спор, не по заданию учительницы литературы, а просто потому, что обожала этого писателя и восхищалась его языком.

Я сейчас перечитала твое эссе “Под знаком карнавала” и там есть такая фраза, что в твоем “небезоблачном” существовании в Израиле тебя держит на плаву то, что все это карнавал и ты сама участник этого карнавала. Но на карнавале нельзя без маски.

И обе, конечно, не я. Да, меня вообще страшно интригует этот прием. Даже в том романе, который я сейчас пишу, название ему дала Марина Москвина “На солнечной стороне улицы”, тоже использовано нечто похожее. Понимаешь, наше мучительное время, требующее от человека подчас совершенно противоположных реакций, невозможно полно отобразить без некоего оппонента возражающего, противостоящего, резонерствующего… Кроме того, “уход за ширму” это вообще качество моего характера, если только я не имею дело с очень близким мне человеком.

Я лично на себе когда-то это испытала сопротивление всякому, кто незваным гостем пытается проникнуть на ее Терра Инкогнита. Мы росли в одном городе. В 15 лет, опубликовав свой первый рассказ в популярнейшем тогда журнале “Юность”, Дина сразу стала нашей ташкентской знаменитостью.. Я восхищалась ее рассказами, потому что, судя по ним, она была не только страшно талантливым, но и очень открытым человеком. На основе этого опрометчивого заключения, я решила, что непременно должна познакомиться с Диной. Она тогда училась в Специальной музыкальной школе при Консерватории, а я в музыкальном училище. У нас было много общих знакомых, и вот, решив, что если мы “люди одного круга”, я могу с ней встретиться и так вот запросто, не ища специально никаких специальных поводов, познакомится. “А что? думала я Нам очень даже есть о чем поговорить. И мы наверняка понравимся друг другу”. “В конце-концов, убеждала я сама себя, приезжали же дворяне к своим соседям, просто представлялись, а дальше общались себе как ни в чем не бывало!” ( Как легко догадаться, я была начитанным ребенком. Может быть, даже слишком).

И вот я пришла в школу . По лестницам сновали чопорные девицы в коричневых формах и коричневых же чулках ( в этом элитном спецзаведении были полувоенные порядки) . Моя подружка толкнула меня локтем и прошептала: “Вот твоя Рубина по лестнице спускается”. Я увидела смуглую, худенькую, очень симпатичную, похожую на испанку, девочку.

“Да ничего” и, ощущая каждой клеткой своего тела, что тут никто не рад моему приходу, попятилась, поскользнулась на лестнице и шумно свалилась под смешки пробегавших первоклашек.. Своим падением враскоряку я наверняка доставила им пару приятных минут.

Мы уже вроде все про тебя знаем: про папу художника, про маму учительницу истории, мужа Борю, про сына Диму и дочь Еву. О них ты писала во многих своих рассказах и повестях. Нам известны ваши отношения и характеры твоих близких, даже про твою собачку Кондрата ты написала в совершенно замечательном, на мой взгляд, эссе “Я и ты под персиковыми облаками”. Но вот у меня есть ощущение, что есть области жизни, которых ты в своей прозе никогда не касаешься. Каких именно тем ты не касаешься, не касалась и касаться не будешь?

Я хочу тебя поправить насчет этого “знаем-знаем все про вас”. Это тоже обманка. Представление действующих лиц моих повестей, романов, рассказов, совпадающих по именам и статусу с моими близкими, еще не есть приглашение в мою реальную жизнь. Существует уйма вещей, которые я предпочитаю не выставлять на обозрение. Причем, их достаточно много.

Есть темы, болезненно для меня важные, например, тема вины, с которыми я предпочитаю расправляться при помощи “посторонних” героев, которые выглядят совершенно “сочиненными” как героиня в “Высокой воде венецианцев”.